Константин Михайлов (keburga) wrote,
Константин Михайлов
keburga

Category:

"Банный лог", рассказ, 2009 год

"Примерно в середине детства, чуть ближе к юности, я понял, что должен научиться убивать. Я стал тренироваться на животных. Из двух лыжин и стального тросика я сделал неплохой лук, а в качестве стрел использовал заточенные отрезки арматуры. Первые два-три эпизода дались мне легко. Мне удалось подстрелить пару кошек – я ранил их стрелами, а затем добил посредством отрезания головы. Разумеется, животные страдали, но не больше и не дольше, чем страдает любой дикий зверь подстреленный охотником.
Я не мучил их. Во мне не было жалости, но и тяги к мучительству тоже не было.
Я стал подумывать насчёт убийства более крупного существа – например собаки, причём убить её я собирался ударом ножа в сердце. Представления об этой методике я получил из фильмов о войне, где лихие советские разведчики запросто резали немецких часовых.
Но я подозревал, что на практике убить таким способом крупное живое существо будет не легко.
Несколько раз я наносил сильные удары ножом по кускам мяса предназначеным для приготовления в пищу. Но полной симуляции реального, боевого удара не получилось, ибо мясо было замороженным и оказывало клинку совсем иное (я не говорю-большее, я говорю иное) сопротивление нежели живая плоть. Да и куски были малы и не содержали костей.
Неясным для меня оставался вопрос о проникновении лезвия через рёбра. Если лезвие плоско войдёт в межрёберный промежуток – тогда всё понятно. А если оно попадёт в ребро? Должен ли я стремиться непременно попасть в межрёберный промежуток или же я должен просто бить настолько сильно, чтобы клинок рассек рёбра? Вопросы, вопросы…

Ещё я был обеспокоен тем, что собака может меня укусить и я заболею столбняком. В те годы я подробно читал и перечитывал журнал «Здоровье», который выписывала бабушка и это недетское чтение сделало меня очень ипохондричным.
Однако ни какие сомнения не могли отвратить меня от намеченной цели. Для акции я подготовил большой кухонный нож с довольно широким лезвием и массивной деревянной рукояткой. В нашей семье его называли «хлеборезом». В качестве жертвы была намечена соседская собака по кличке Белка – крупная дворняга в которой сочетались черты лайки и овчарки.
И тут случилось событие существенным образом изменившее структуру моего мировоззрения и принципиально повлиявшее на всю мою личность.
Было серенькое воскресное утро в начале октября. Дожди в тот год почему-то долго не начинались. Вся природа была проникнута чистым умиротворением и покоем без всякой дождливой тоски обычно свойственной этому периоду.
Мой дед перекапывал огород. Хорошо просохшая земля пылила под лопатой и пыль казалась золотистой. Кортофельная ботва, опавшие листья, обрезанные ветви яблонь и смородин были сложены в кучи. Бабушка затопила печь и горький запах печного дыма волновал меня предчувствием зимы. С трепетом в душе и теле думал я об уюте старого деревянного дома, о глубоких снегах за стенами тёплого жилища, о мерном стуке маятника старинных часов, о безмолвии великих снегопадов и звёздной черноте новогодней ночи.
От общего возбуждения я, наслаждаясь стремительным действием мышц, пробежал несколько кругов по огороду, продрался сквозь голый, облетевший малинник, и вылез через дыру в заборе на ничейную территорию называемую Банный лог. Это был неглубокий овраг по склонам которого стояли частные деревянные дома вроде нашего и были возделаны огороды. По дну оврага некогда тёк ручей – так говорили старики. Но на моей памяти там уже никакого ручья не было, а были густые заросли полыни и крапивы. По зарослям в разных направлениях были протоптаны тропинки. Своим возникновением они были обязаны, в основном, заводским и портовым работягам (механический завод и речной порт находились неподалёку), для которых овраг служил уютным местом распития спиртных напитков.
Что касается нас, подростков, то мы тайком курили здесь украденные у родителей папиросы и приобщаясь к народным традициям делали свои первые глотки пива и портвейна.
Местом сбора нам служило так называемая «седло» - глубокая, неизвестного происхождения выемка в дальнем от домов склоне оврага. Её дно представляло собой хорошо утоптанную глиняную площадку где мы разводили костры и сидя вокруг огня на деревянных ящиках болтали, дурачились, играли в карты, ножички и чику1.
В то утро я застал в «седле» своего одноклассника, хулигана Вовку Гамзина, а с ним братьев Дуряпиных на год младше – тоже из нашей школы. Все они происходили из алкоголических семей, где кто-нибудь из ближайших родственников или сидел на зоне или только что вернулся после срока.
Братья Дуряпины были подчиняемыми, податливыми на всякие пакости, бледнолицыми русыми олигофренами, а Вовка Гамзин был формирующийся уголовник – краснощёкий, коренастый, физически сильный, он воровал тушёнку с портовых складов, по-настоящему, по-взрослому курил, частенко алкоголизировался дешёвыми винами и хвастался тем, что уже пробовал «баб ебать».
Ко мне Вовка относился с уважением и называл меня школьным прозвищем Профессор.
Здорово, Профессор. – сказал он здороваясь со мной за руку, что было для меня не очень приятно, потому что я боялся заразиться сифилисом. Информацию об этой страшной болезни я тоже почерпнул из журнала «Здоровье». – Сейчас кота сжигать будем.
Речь шла о крупном серо-полосатом коте, который лежал на боку посередине площадки и прижав уши молотил хвостом о землю. Лапы животного – и передние и задние были скручены толстой медной проволокой.
Злой, сука. – продолжал Вовка. – Вот, смотри. – он ткнул кота носком ботинка в живот и несчастный зверь громко и страшно зашипел оскалив мелкие острые зубы. Шерсть на его загривке встала дыбом.
Затем он начал извиваться всем телом, пытаясь подняться, но вновь повалился на бок и замер – только хвост продолжал хлестать по земле.
Братья Дуряпины засмеялись. Один из них плюнул на кота и попал ему на голову, как раз между ушей.
Мне вдруг стало как-то необъяснимо неприятно внутри живота.
Я не хотел, чтобы Вовка сделал то, что задумал. Что-то во мне восставало против этого.
Но разумеется я не мог позволить себе вступиться за кота. Во первых потому, что это привело бы к конфликту с Вовкой и возможно к драке с ним – и я бы эту драку непременно проиграл, ибо не имел ни опыта ни способностей в такого рода делах. А проигрыш само собой резко изменил бы мой статус в школе. Превратиться в «шестёрку» я бы не смог из-за врождённой гордости и злобности, но вот в изгоя – запросто.
Во-вторых, я ведь и сам тренировался в убийствах и жестокости, а значит должен был подавить в себе слабину и принять участие – хотя бы пассивное, в готовящемся злодеянии.
Более того – я сам наметил на сегодня (максимум на завтра) убийство собаки и даже нож был при мне – он находился во внутреннем кармане куртки с кусочком пробки наколотым на острие – чтобы не прорезать карман.
Мой ум быстро взвесил и оценил все вышеперечисленные обстоятельства и выдал директиву – да, мы участвуем.
Раззодоривая себя я наступил коту на хвост и зверь издал хриплый вопль боли.
Чей он? – спросил я Вовку.
А хуй его знает. В кустах поймали, на горке. – ответил тот.
Че, костёр сложим?
Не-а, у нас бензин есть. – сказал один из Дуряпиных. – Я у бати взял. – с этими словами он вытащил из кармана замызганного, ветхого пальто прозрачную пластиковую бутылочку с бензином для зажигалок. Она была наполовину полной.
Дай сюда. – приказал Вовка забирая у него бутылочку.
Я понял, что сейчас произойдёт и предусмотрительно отошёл в сторону. Вовка сдавил эластичный сосуд и брызнул бензином на кота. Затем он открутил колпачёк и просто вылил на жертву всё содержимое флакона. Бензин видимо попал на морду – в нос и в глаза, потому что кот начал с яростным мяуканьем кататься по земле, пытаясь дотянутся до морды связанными передними лапами. В этих вообщем-то простых и стереотипных его движениях было что-то непередаваемо страшное.
Резкий запах безина смешался с неспешными дуновениями осеннего ветерка.
Дуряпины снова захихикали.
Ух ты, бля! – сказал Вовка. – Ничё он дергается… Ну всё, пиздец тебе, сука. – произнёс он с улыбкой.
Зашвырнув в кусты опустевший флакончик, он достал из кармана коробок спичек, зажёг одну, подержал её в сложенных лодочкой грязных ладонях чтобы она разгорелась и нагнувшись, аккуратно кинул её на землю рядом с бъющимся котом.
Со специфическим хлопком оранжевое пламя взметнулось вверх и в ту же секунду, охваченный трещащим, фыркающим огнём, кот тоже подпрыгнул очень высоко, почти на уровень наших лиц – причём сделал он это без помощи лап, а лишь посредством одного только мощного конвульсивного изгиба всего тела.
Бензина было мало, кроме того бензин этого сорта очень летуч и прогорает почти мгновенно – короче говоря кот подпрыгнул ещё несколько раз и пламя на нём погасло, нанеся ужасные ожоги.
Шерсти на нём больше не было, он стал коричнево-чёрным и дымился.
Нужно ли говорить о том, какая распространилась вонь? Думаю, что не нужно.
Животное кричало, извиваясь у наших ног, неистово суча связанными проволокой лапами. От этого крика и этих движений у меня резало душу и было больно везде – в животе, в мошонке, в коленях.
Я взлянул на Вовку, взглянул на братьев Дуряпиных и с огромным искренним удивлением понял, что они вовсе даже не переживают того, что переживаю я. Взгляды их были веселы и полны задора, как во время игры- никакой боли они не чувствовали.
Ух, ты бля, погас. – заметил один из братьев.
Воняет. – сказал второй.
Ща мы ему костёр сделаем. – сказал Вовка и скомандовал. – Давай костёр складывать.
Он и братья с увлечением принялись пинать ящики разламывая их на доски.
Кот кричал и бороздил землю когтями. В его крике была неимоверная, сконцентрированная до материальной, физически осязаемой густоты, боль. Я чувствовал, что эта боль сгущается вокруг меня, что она проникает в тело и вот-вот проникнет в мозг и тогда я стану соучастником этого немыслимого, страшного страдания.
Нож сам собой оказался у меня в руке. Я сдёрнул пробку с острия, упал на колени возле кота и поднял вооружённую руку высоко над головой. В этот миг кот задрал на меня оскаленную чёрную морду и я увидел – один глаз у него зелёный и смотрит, а вместо другого – коричнево-серая пузырящаяся корка с налишими комочками земли и сухими травинками. Я опустил руку с такой силой, что воздух свистнул вокруг лезвия. Клинок пробил туловище кота насквозь через грудь (там что-то лопнуло) и вошел в землю. Рукоятка впечаталась в плоть животного и край моей ладони соприкоснулся с обгоревшей шерстью и голой влажной кожей. Крик оборвался. Кот дернул задними лапами, коротко храпнул горлом и умер.
Мгновенно.
Я поднялся на ноги, одновременно выдернув лезвие.
В голове у меня – прямо в мозгу и ещё в ушах – было необыкновенно мягкое ощущение снизошедшего покоя. И как-бы тихий мелодичный звон издалека – будто с неба.
Боль отступила, исчезла.
Я поднёс нож к глазам и взглянул на лезвие. Оно было покрыто лаковыми разводами крови. Кое где прилипла земля, и несколько серых шерстинок.
Тишина была всеобемлющей.
В этой тишине я медленно повернул голову к людям.
Братья Дуряпины стояли прижавшись к друг другу и таращили на меня глаза. Лица их выражали удивление и своеобразное дебильное любопытство суть которого можно выразить характерным русским вопросом «ты че?».
А Вовка смотрел не на меня. Он смотрел на нож в моей руке. Потом поднял взгляд. Страха в его глазах не было, была настороженность и отчуждение. Азарт игры и забавы исчез.
Ну, блин, ты псих в натуре. – сказал он без улыбки. – Ты ж его убил! На хуя ты его убил-то?
И в тот миг, под действием этих его слов, я сделал открытие, которое изменило всё моё мышление. Я понял, что он вовсе не хотел убивать. Он вообще не думал о том, что-бы убить. Он хотел мучить. Хотел истязать, пытать, подвергать страданиям – да. Но не убивать.
Страдания – причём любой силы и глубины, были обычной, вполне приемлимой, дозволенной частью его мира.
А вот смерть – нет. Смерть была преступлением.
Поэтому он не понял – он просто не мог понять мотивов моего поступка.
Он осудил меня за убийство.
Я напугал его тем, что впустил в его мир смерть.
Я понял, что смерть его страшит, а вот страдания он готов вытерпеть любые.
Он никогда не убъёт себя – ни при каких обстоятельствах.
Ни какие страдания не заставят его искать спасения в смерти.
Он готов жить хоть в Аду – лишь бы только жить.
Всё это не укладывалось у меня в голове.
Не в силах подобрать нужные слова, ум уступил место эмоциям.
Стоя над мёртвым котом, сжимая в горячей руке окровавленный нож, я ощутил себя неимоверно одиноким.

ФРАГМЕНТ № 4
Этот день закончился тем, что я сидел на крыльце дома и размышлял. На душе у меня было скверно. Если я напугал Вовку смертью, то ему видимо удалось напугать меня жизнью. Ибо жизнь это и есть страдание.
Состояние природы было тихим. Ночь и осень опускались одновременно.
Составленный из чёрных штрихов и четких ломаных линий силуэт высокой берёзы был красив на фоне красно-оранжевого, очерченного золотом заката.
День угасал, угасал год и в этом не было никакой муки, никакой боли.
Я мысленно раскладывал реальность на элементы и собирал её вновь, изменяя порядок вещей, играя порядком вещей.
Противоречие между тем, что я пережил днём и тем, что я переживаю сейчас не исчезало. Моему уму не удавалось его устранить. Это были разные миры. Но как же они могут совмещаться? Приникают ли они друг в друга, интимно смешиваясь при этом или просто наслаиваются и просвечивают один через другой?
Ответ пришёл внезапно, как озарение и он был очень неожиданным.
Я вдруг понял – а точнее узнал, что смерть и боль, смерть и страдание имеют разную природу, разные источники.
Страдание и смерть – это вовсе не звенья одной цепи, не фазы одного процесса.
Их, якобы, логическая связь – всего лишь иллюзия.
Это разные явления.
И если смерть – это явление естественное, органично вписанное в общий жизненный цикл мира, то страдание – нет.
В самой идее мучительства и мученичества ощущается нечто чуждое, искусственное.
Страдание представляет собой извращённую выдумку какого-то мощного, почти всемогущего,
но всё таки злого и этим злом ограниченного, разума.
В таком случае разум Вовки Гамзина представляет собой микроскопическую, чрезвычайно упрощённую модель этого разума.
Через двадцать лет, на грязной московской улице Роман Салтыков затянется сигаретой и с улыбкой скажет мне – «Кто-то использует смерть, чтобы причинять нам страдание».
«Кто?» - спрошу я. «Тот кто нуждается в нашей любви». – серьёзно ответит Роман".
Tags: как я дошел, как я дошёл, как я жил в СССР, литература
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 1 comment